Этот текст¹ о ветеранах Карабаха, чьи молодые годы пришлись на время войны. Речь пойдет о рядовых юношах, подчас мальчиках, жизнь которых подчинилась законам войны, стала ее частью. Комбинация слов молодёжь военного времени в отношении этих групп звучит немного натянуто, потому что, если исходить из перспективы, что молодёжность категория социальная, то испытания и потрясения, которые выпали на их долю не имеют к молодёжности как субкультуре, как социальному явлению равным образом никакого отношения. Молодёжность как отдельная культура начинается с молодёжного досуга и в условиях изменений патриархальных гендерных режимов. Ничего подобного не наблюдается в Карабахе военного времени. Подчиняясь требованиям форс мажорной ситуации, молодёжь была вовлечена в реальную взрослую жизнь. В то же время поведение молодых ветеранов несет в себе некоторые признаки современной молодёжной контркультуры в виде открытых форм мятежной активности и пропаганды отчасти анархистской идеологии: игра, а не работа; наркотики, а не спиртное². Наряду с этим они категоричны в своем консерватизме в отношении некоторых вопросов – сексизм, гомофобия. Тут критерий их оценки меняется на авторитарно-патриархальный и в этом обнаруживается противоречие. Судя по нешуточным проблемам, перед которыми мальчики встали в самом нежном возрасте, они как бы так и не были/не стали молодёжью никогда, перепрыгнув эту ступень социализации и оказавшись сразу во взрослой, серьезной и трудной жизни. Этот факт наложил отпечаток на их психику и жизненные траектории вцелом. Каждый из них переносит этот опыт по-своему, зачастую все ещё не оправившись от шока и боли спустя 13 лет.

Символически и стратегически важная как для Армении так и для Азербайджана провинция Нагорный Карабах стала эпицентром националистического соперничества в 1917-1920 гг.³ В ходе гражданских войн и погромов проводимых националистами с обоих сторон погибло около одной пятой населения Карабаха. Горечь и цепенящая память о травматическом опыте тех лет, невзирая на жесткую официальную пропаганду, была пронесена армянским населением региона через все советское время.

В 1920-1921 гг. Красная Армия большевиков обрела контроль над всей территорией Закавказья (Южного Кавказа). В результате этого южнокавказские национальные государства Азербайджан, Армения и Грузия получили независимость. Вопрос о контроле над Карабахом предстал досадной дилеммой перед новой коммунистической властью. В июле 1921 г. было решено создать этно-территориальную единицу для армянского населения, но под юрисдикцией советского Азербайджана. В то время предполагалось, что такого рода федералистский компромисс усмирит этническую вражду и в дальнейшем приведет к прогрессу и просвещению советских национальностей. К тому же большевистские нациестроители прочили Карабаху культурные и экономические бонусы от ассоциированности с Азербайджаном с его продвинутым нефтяным центром Баку, нежели чем с Арменией. Предполагалось, что заодно будет покончено с иррациональными предрассудками христианско-мусульманского противостояния.⁴ В реальности же, несмотря на некоторое развитие вызванное советской экономической политикой индустриализации, Карабах остался довольно отсталой аграрной областью по сравнению с процветающим Баку.

В 1988 г. вдохновленные горбачевскими лозунгами о демократизации и обещаниями исправить ошибки прежних советских правителей, представители армянских граждан Карабаха обратились в Москву с петициями о возвращении области под юрисдикцию со-этнической Армении, соседней советской республики, отделенной от Карабаха лишь узкой полоской азербайджанской территории. Однако это движение спровоцировало резкую реакцию среди азербайджанцев, которые усмотрели в нем угрозу со стороны армянских сецессионистов. Пока горбачевская Москва быстро теряла контроль, армяно-азербайджанская конфронтация стремительно нарастала, постепенно переходя от словесных баталий к войне воинственных подростков, вооруженных камнями, палками и ножами; а позже и к настоящим преследованиям и погромам на почве этнической ненависти. Оказавшись в кольце блокады, население не просто потеряло сбережения всей жизни, но и встало перед угрозой голода, холода и физического уничтожения.

Крошечный, отдаленный и малозначительный Карабах совершенно неожиданно стал проблемой, положившей начало дезинтеграции Советского Союза. Начался так называемый парад суверенитетов. Спор перерос к началу 1990-х гг. в настоящую этническую войну с широкомасштабным использованием регулярных армий и тяжелого вооружения. После нескольких лет лютой борьбы Азербайджан потерял контроль над Нагорным Карабахом, который тут же самопровозгласил себя республикой Нагорного Карабаха (НКР). Вдобавок к этому близлежащие к Карабаху азербайджанские территории были завоеваны хорошоорганизованными и мотивированными армянскими военными силами. В мае 1994 было подписано соглашение о прекращении огня на десять лет. Несмотря на военную победу, Карабах вышел из войны беднее чем когда-либо, к тому же отрезанной от всего мира в результате блокады со стороны Азербайджана территорией-анклавом.

Мартуни⁵ - маленький городок, районный центр одного из пяти районов Нагорного Карабаха. Сначала его называли поселок городского типа, но когда в городе появились светофоры, его жители с гордостью стали называть его наш город. Это было сообщество очень напоминающее по своим повседневным практикам сельскую общину, члены которого знали друг друга в лицо и вообще достаточно много друг о друге знали. Почти единственным местом развлечения до 1988 г был кинотеатр Саят Нова, где иногда крутили действительно неплохие фильмы, но при этом все фильмы проходили очень жесткую цензуру директора кинотеатра. В результате большинство картин, за исключением советских фильмов идеологически-патриотического содержания, наделялись ярлыком «дети до...» - эти самые дети даже не трудились договорить – дети до 16 лет к просмотру не допускаются. Если же ценой неимоверных ухищрений подростки проникали на вечерний сеанс с «заклейменным» фильмом, посреди просмотра в зале включали свет и директор самолично идентифицировал (он знал родителей и возраст каждого) и выводил из зала нарушителей цензуры и пристойности. Только в самом начале 90-х появились видеомагнитофоны, которые можно было взять в прокат вместе с кассетами голливудских фильмов, по большей части боевиков-блокбастеров. На дискотеки, даже если они и организовывались местными массовиками-затейниками, студентами, приехавшими на лето из российиских вузов, девочек родители мало пускали, во избежание досужих разговоров, или злых сплетен. Мальчикам, правда, можно было ходить всюду и без временного ограничения, но особо и некуда было. Библиотека, содержание которой было использовано в самых раличных целях как утиль в ходе войны, и в мирное время представляло собой зрелище в общем-то жалкое даже по советским меркам. Тем не менее органы «Союзпечати» предоставляли возможность (эксклюзивную, конечно, только для избранных) подписки на многотомные собрания сочинений различных советских и непротиворечивших советской пропаганде иностранных авторов. Доступ к ним был ограничен, а книги превращались часто, как собственно все-все товары в советский период, в предмет реализации «по блату», по завышенной в сравнении с государственной цене. Словом, при очень большом желании молодым людям занять себя можно было, но вцелом картинка вырисовывалась довольно монотонная и унылая. В таких условиях карабахские политические волнения 1988 стали настоящим праздником духа, весельем, взрывом серой рутины. Жизнь вдруг стала полна событий. А что ещё может желать мальчишка захолустного городка 14-15-ти лет.

Армена (1974) называют в Мартуни Люр, потому что как-то ребенком он искаженно произнес слово люр вместо руль. Так к нему и прилипло. Армен родился и вырос в Мартуни в семье воспитательницы детсада и бывшего милиционера, перешедшего на частные ремонтно-строительные работы. Имеет младшего брата, сестру, овдовевшую в войне, и племянницу. Отец погиб от инфаркта прямо на поле боя. Рано стал помогать родителям, работал пекарем в первой кооперативной пекарне. Девятиклассником бегал со сверстниками кидаться камнями в азербайджанские машины, проезжавшие через Мартуни. В общем, как все.

Эрик (1975) – мать фармацевт, отец строитель, имеет двух сиблингов – старшую сестру и младшего брата. После мытарств по России вернулся в Мартуни с супругой и пятерми детьми.

Мгер (1976) – вырос в семье домохозяйки и инженера-строителя, впоследствии подпольщика карабахского движения. Старший брат почти мгновенно примкнул к отцу. Мгер был слишком юным и «ходил в тени» своего брата Убика (Рубена, погибшего в 17 лет при операции под Вейсалли), который, к его чести сказать, оберегал брата, не давал ему участвовать в опасных играх, в которые играл сам. Он все отправлял его к матери, сказать ей, что все хорошо и все будет хорошо.

Андри (1973) – спортсмен, мастер спорта по классической борьбе. Благодарный читатель текстов Артура Шопенгауэра. До войны занимался йогой, интересовался Тибетом. Мать была представителем советской номенклатуры, отец – музыкантом. В 1988 г родители Андри вместе с дочерью-младенцем ехали домой из соседнего села. Дорогу загородили двое. В результате отец получил десятки ножевых ранений. Мать с ребенком добежала до города и вернулась на то место с машиной скорой помощи. Отца спасли врачи. Машина была угнана нападавшими. « Признаюсь, был слишком влюблен тогда, чтобы интересоваться политикой, кидаться камнями... Но после случая с родителями я не видел выбора, да впрочем выбора же и так не было ни у кого, когда настоящая война началась... разве что уехать и потом никогда сюда не возвращаться... стыдно было бы перед людьми... »

Эмиль (1974) – старший сын из четверых детей. Мать – учительница, армянская филология, отец – экономист-сельскохозяйственник, впоследствии чиновник госаппарата, политический деятель.

Когда в Карабахе стало опасно находиться, Эмиля вывезли в Ереван. Но он оказался достаточно сильным подростком, чтобы преодолеть мощное противостояние большого количества людей, бывших в сговоре и твердых в своем решении удержать его в безопасном месте. Отец Эмиля занимал тогда высокую чиновничью позицию и «взять» его можно было только силой своего аргумента – « хочу делить с моими друзьями их будни, чтобы чувствовать себя полноценным, чтобы не растерять их, чтобы прямо смотреть им в глаза потом, потому что когда мы кидались камнями – я был с ними, буду с ними и на войне ». И убедил. Отец дал команду «отбой!», пусть делает как решил, парень уже взрослый.

Эмиль в тот день добрался до Мартуни и пошел прямо на пост, на котором откараулил вместе с друзьями десять суток. Потом была пересменка и он пошел в штаб до того как отправиться к бабушке отсыпаться перед новым дежурством. Не дошел. У штаба разгружали амуницию. В грузовике с боеприпасами оказалось бракованное оружие и оно самопроизвольно взорвалось, унеся жизни десяти оказавшихся рядом людей. Только двое из них выжили, получив тяжелейшие ранения, лишившись глаз – одноклассники Эмиль и Овик.

Самвел (по прозвищу Чеснок) (1977)

Артик (1969). Артик просил паспортных имени-фамилии не упоминать (« у самой же будут проблемы »), потому что он « разыскивается по Интернету ».

Самвел (1975), по кличке Цяв, инвалид (лишился ноги), отец четверых детей. С Самвелом так и не привелось поговорить после войны. Самвел - младший брат трех сестер, баловень отца. Ближайщий соратник Артика и один из членов его спецотряда. Цяв подорвался на мине в 1992, в результате чего потерял одну ногу, носит протез. Ослеп на один глаз тоже в результате ранения. В декабре 1992 г. приезжал в Россию на лечение, спонсированное бизнесменами-согражданами.

Феликс (1974) был диверсантом и разведчиком. После войны чувствовал себя ненужным (со слов Эмиля). Пообщаться не пришлось. Отсиживает срок под Ереваном. Обвиняется в убийстве журналиста Тиграна Нагдаляна (заказное убийство, заказчики не установлены). В материалах дела написано, что в последний момент, сославшись на боль в спине, не хотел идти на дело...

Грайра называли Кюлюз - пухленький – он родился в 1980 – 1992 – скончался 31 декабря в полночь, за 15 минут до наступления 1993 г. от трайсерной пули, выпущенной ликующими солдатами в качестве праздничного фейерверка. Грайр умер на руках у среднего брата Мгера.

Так сложилось, что конец 80-х и начало 90-х стали апокалипсисоподобными для постсоветских армян Южного Кавказа. Естественные бедствия (землетрясение в Армении 7 декабря 1988) смешались с рукотворными (армянские погромы по всему Азербайджану; война с ее страшными массированными бомбардировками и потерями; послевоенные испытания). Массы обездоленных людей сновали в турбулентном хаосе в направлениях Азербайджан-Карабах-Армения-Россия до того момента пока кольцо блокады не сомкнулось. Маленький человек ощутил свою непомерную беспомощность, называя цепь этих бедственных перемен « дробящими хребты ».

 «Праздничный хаос» февральских народных демонстраций и митингов 1988 с их ирреальностью преобразовался для жителей районного центра Мартуни в «космос повседневности»⁶. После вывода военных подразделений, выполнявших функцию медиатора и воплощавших порядок и законность, Россия перестала вдруг идентифицироваться с образом защитника-спасителя, справедливого судьи, покровителя. Растерянность после вывода советских войск, изо всех сил сдерживавших открытые столкновения между армянами и азербайджанцами, длилась недолго. Тут же был сформирован штаб, который подчинялся сильному степанакертскому штабу, сформированному инициативами «снизу», силами самоорганизации населения. Группой активистов немедленно были составлены списки жителей мужского пола от 15 до 45 лет. Мужчины старше 45 лет были мобилизованы на рытье траншей и окопов вокруг города. Выдвигался авторитетный человек от каждого квартала, в обязанности которого входило обеспечение наскоро сформированных постов защитниками (люди ходили охранять подступы к городу по восемь человек сроком на десять дней, после чего сменялись). Окраины города обстреливались соседними чересполосно расположенными селами, дома сжигались.

Необходимо было сконцентрировать силы в одной точке, чтоб организованно реагировать на вызовы и оказывать медицинскую помощь раненым. В начале были жертвы, погибшие пока что от шальных пуль. Средняя школа экстренно была переоборудована в казарму, детсад – в военный госпиталь⁷.

Инициатива подростков, их настойчивость в военном участии приняли широкие масштабы. Не считаться с ними постепенно становилось не просто, а их дерзкая смелость и решимость схватиться в бою обезоруживала.

Организацию самообороны Мартуни во время войны можно описывать отнюдь не только в терминах смелости и героизма. Не так просто оказалось преодолеть панику среди мирного населения, за рутинно-равномерный, однообразный период советской действительности, абстрагировавшегося от самого представления о войне.

Панический страх и ужас среди населения нарастали по мере того, как наиболее обеспеченная часть населения, в основном верхушка, находила способы не только экстренно вывезти свое имущество, но уехать самим⁸. Оставшиеся в удушающем кольце блокады, определяют свою ситуацию в тот период, прибегая к метафоре гладиаторских сражений.

Как пользоваться оружием мало кто представлял, за исключением отслуживших в рядах советской армии. В ход пошли все знания, которые спонтанно накопились к этому времени. Ребята-афганцы в эти годы выложились польностью. Артик, согласно советским идеологическим клише «выполняя свой интернациональный долг», к 1990 г. отслужил службу в Афганистане и вернулся в Карабах, в свою приемную семью, потому что его родной город Баку вместе с пожитками был уже закрыт для него.Не успев отойти от шока и ужаса Афгана, он немедленно окунулся в предвоенные будни Карабаха. И его знания оказались чрезвычайно востребованными.

Месяц жизни в лесу, в горах, без еды, окруженные опасностью со всех сторон – напоминает обряды инициации у аборигенных племен, ритуал прохождения стадии символической смерти, чтобы возродиться в новой роли. Похожая серия ритуалов перехода мальчиков в мир взрослых мужчин, сопровождающаяся подобными телесными практиками – выживание в лесу, питание подножным кормом, скарцевание, нанесение других телесных повреждений во имя перехода на новую ступень социальной жизни и ответственности. « Да... каждое поколение рождает своих детей войны...выживали » (Артик).

Война как то вдруг приобрела характер всепронизывающей, охватывая все общество независимо от пола-гендера, возраста и класса. В нее включились все, объединенные единой целью – защитить себя. Тыл и фронт смешались, и часто было не совсем понятно, где было безопаснее.

В ходе войны обрисовалось несколько способов участия в ней – спецотряды, выполнявшие дерзкие вылазки в стан противника обычно с разведывательной целью или захвата оружия; участие в открытом наступлении. Очень важной формой участия стало тогда просто не падать духом и не сеять панику, сидя ли в блиндаже, охраняя ли подступы к городу. Самым обыденным из видов участия, хотя от этого не менее опасным, была служба на постах (наибольшее количество людей погибло, охраняя посты). И мальчишки проявили себя тут наперегонки, видя в скучной службе на постах трамплин для участия в «серьезных» военных операциях.

Воспринимаемый не выспренно гражданский долг породил ежедневный и как бы рутинизированный подвиг многих детей и подростков (10-14 лет), носивших, например, железные бидоны с едой на пост Гуручух вверх по обстреливаемой горе подобно живой мишени. Подростки рвались охранять посты, вопреки активному, а подчас и репрессивному сопротивлению своих родных. Их жизненная активность была доведена ими до бытового автоматизма. « Спал прямо там на двух табуретках, а от бесконечного перезаряжания магазинов мои пальцы застыли вот в этом положении [показывает] ».

Ветераны утверждают что никакого давления со стороны они не испытывали и это был их свободный выбор. « Все было же добровольно, кто кого мог заставить!? Если бы я не хотел идти мне бы сказали, да, иди домой отдыхай. Боишься – не ходи... Скорее друг перед другом...(Андри) ».

Мальчикам вручали оружие будто им оказывали великую честь, отправляя их в бой на верную гибель. Давление старших безусловно было. Заранее предопределенное, предписанное поведение не оставляло им выбора. Мальчикам приписывались чувства, которые они бы должны испытывать, но никто не спросил, испытывали ли они их на самом деле. Вместо них констриуровались их действия «по норме». Самые яркие примеры связаны с Мгером и Андри. Когда привезли тело Убика (Рубен – старший брат) отец снял с убитого сына автомат и повесил его на шею среднему сыну Мгеру. Он должен был мстить за брата.

Малолетнего Самвела немедленно приняли на службу в полк после ранения старшего брата. « Когда брата ранили второй раз, я уже официально поступил на службу в полк в Мартуни ». Это были своего рода народные техники «быстрой терапии», удерживание от психоза и крайне неуместного скисания. Вместо этого им предписывалась неистово активная позиция как средство эмоционального удовлетворения. Сейчас довольно трудно сказать – было ли это ригидным воспризведением правил обычного права-адата, или идеологией текущего момента, ситуации. Так или иначе, как выявится из интервью, сработал эффект рикошета, агрессия и гнев обернулись против самих ветеранов, пожирая фундаментальные структуры личности, единицы идентичности.

Война бесусловно выступила определяющим фактором и интенсификатором самоидентификации, динамично трансформируя личностное Я. Грани этой идентичности соприкасаются с практиками, концептами и образами почти архетипического свойства, соотносясь скорее с пре-модерновыми нарративами и дискурсами. « Мужчина если он не патриот он не имеет права называться мужчиной. Потому что кто такой мужчина, если брать с каменного века, с доисторических времен...? – защитник, да? Охотник. А кто такой защитник. Что он защищал. Он защищал свою семью, свою землю, свой дом от врагов, а значит патриот. »

Грани этой идентичности выглядели примерно так.

Я - патриот: член своего малого сообщества, проявляющий лояльность своей малой родине; член великой нации – доказывающий верность своей большой родине и уважение к национальной истории. От местечковой(Мартуни) к региональной(Карабах) к общеармянской идентичности.

В ситуации, когда не могло быть найдено слов для утешения, люди без специальных обсуждений, но как по договору действовали сообща. Когда Ирина (мать погибших Убика и Грайра и выжившего Мгера) потеряла за короткий срок мужа, потом по очереди двоих сыновей, командиры и солдаты в бою прикрывали собой Мгера, ее последнее утешение, старались не поручать ему опасные задания. Каждый из них без лишних слов понимал, что «должен» уберечь последнего сына для вдовы. Это был особый долг – долг, пронизанный чувством. Этот и множество других примеров вызывают ассоциации, связанные с круговой порукой, являют признаки общинных ценностей, где все члены не просто знают друг друга в лицо, но все подробности биографии каждого, его проблемы и трудности. Так выпестовывалась идентичность члена сообщества-общины-коммюнити. В боях на стороне карабахских армян участвовали тысячи добровольцев-армянского происхождения из Армении, из диаспоры. Эта солидарность в свою очередь формировала общеармянскую национальную идентичность.

Его Величество Честь. « Мужское достоинство здесь – № 1... в России с этим проще, а здесь только об этом думают (Мгер) ». « Понимаешь, это был вопрос чести (thasibi harts), чтоб не сказали трус, сбежал – это было мое достоинство... (Артак). »

Элемент принудительности соблюдения правил и регуляций правильного, нормального поведения привязывается к семантически нагруженным символическим категориям народных нарративов о чести, «имени», «лице», об «испорченном, опозоренном, черном лице». Эти концепты широко распространены на всем Кавказе и далеко за его пределами⁹. Подобно тому, как нуэры имеют 100 названий для различения коров, а инуиты более 40 разных способов передачи погодных состояний выпадания снега, концепт Чести имеет здесь целую дюжину названий¹⁰, самим фактом вербальной множественности отражая его локальную значительность¹¹. « Жизнь – родине, душу – народу, а честь – никому! » – гордо провозглашает Артик.

Я – настоящий мужчина, поэтому Я имею честь и дорожу ею; Я – не боюсь. Мощная мужская солидарность усиливается в Карабахе идентичностью выносливого и независимого жителя гор. Все мужчины в Армении (как в любом другом горном сообществе) равны просто по праву рождения таковыми. Прошедшие же боевое крещение выдержали проверку на тест настоящий мужчина, испытав все возможные трудности и испытания. Многие из них решились на рискованные, почти отчаянные предприятия ради поставленной цели, постепенно набирая мощь и напор победителя. Но эти трансформации подростковой идентичности, самоотождествления неминуемо приводили к завышенной самооценке, меняя психическую структуру личности. Условия же сильной конкуренции, равно как и сильной востребованности соответствующих качеств вызывали высокие амбиции и самомнение. « В 1992-м 24 сентября я делал аммунал, чтобы рыбу ловить... взорвалось, потерял три пальца, стал негодным по военкомату. Но тогда все было добровольно и я ходил на пост, дежурил, но никому чести не отдавал (Эрик) ». Но тогда получалось, что нарушался принцип избранности, обнаруживая слишком много претендентов на звание настоящего мужчины, а значит претендентов на символическую и реальную власть. Это также усложняло задачи командования, так что оборотной стороной медали идеологии супермужчины оказывалось самостийность и безконтрольная инициативность. Самое сложное в войне было установить дисциплину – признавались ветераны. Это усложнялось также психологией коллективной безответственности, унаследованной от реалий советского социального контекста, приводившей в бешенство лидеров из среды диаспоральных армян, усвоивших ценности бюрократического мышления и рационализаторских практик. « Аво кричал на нас так, что все вены у него вылазили на горле... в ярость приходил от нашей... да без башни мы были ».

Я – преданный друг. Я – не предатель. Мужская дружба на войне выступает как часть комплекса доминантной маскулинности. Дружба, взаимовыручка, взаимоподдержка – об этом ребята говорили на множество ладов и тональностей. Известно о культурных различиях дружбы, хотя это и в рамках одного сообщества тоже, безусловно, многоаспектный феномен. Специфика карабахского сообщества – в гомосоциальном характере дружбы, то есть она объединяет людей по полу. Предполагается, что дружба в карабахской суб/культуре является квазиродственным образованием в отличие от тех обществ, где она имеет иной смысл и функцию, более сходную с задачами досуговой и коллегиальной групп. Именно мужская дружба воспета здесь на множество ладов, формируя целый пласт аутентичных языковых констант. Здесь есть своя философия и рационализм и в этом смысле грань между поэтикой и прагматизмом часто сливается. Наиболее ходячие дискурсы в этой сфере – дискурсы доверия и надежности (можно рассчитывать на него), безоговорочной лояльности и предательства (сбежал из-за спины). Предательство или разочарование вербализуются с помощью метафор совместной трапезы, разделенной еды - забыть про вместе съеденный хлеб. Хлеб и сам процесс совместного поглощения пищи сильно метафоризирован, символизирован, и в военное время в ситуации жесточайшей нехватки смыслы умножаются. Друг на войне – это некий реальный Другой, одно присутствие, тепло, дыхание которого много значат. Война как квинтэссенция кризиса, форсмажорной ситуации гипертрофирует эти коннотации. Делиться самым последним – эти многократные акты подтверждения солидарности, альтруистической заботы друг о друге довершают идеальный образ, некий полный обаяния рыцарский идеал.

А главное, эта дружба временами нивелирует социальные границы. Ослепший от ранений Эмиль не захотел ехать на лечение в Англию без своего друга Овика. Мужская дружба таким образом особенно в условиях войны была полем, в котором совершался социальный лифт и классовые границы хотя бы временно стирались, открывая доступы неимущим. После войны он также активно содействовал реинтеграции своих друзей в нормальную жизнь, используя все доступные ему ресурсы. Не говоря уже о консультативной помощи, которую он оказывал им как профессиональный юрист.

Таким образом уже подмечено, что самая сильная групповая солидарность создается именно войной¹² и «психологическая роль армянской истории¹³» также возымела свое мощное воздействие. Однако, долго эта солидарность держаться не может, в какой-то точке происходит откат. Усилением эмоционального градуса во времена нестабильности достигалась фокусировка внимания на жизненно важном и актуальном. Описанные выше дискурсивные практики, аппелировавшие к любви к родине, нации, идеалам маскулинности, провоцировали у обычных людей стратегии риска в драматических ситуациях. Гиперэмоциональность, сопровождающая политику нестабильности и в особенности войны, достигая предела, ломается, а мощь и напор победителя в мирное время оборачиваются против тех, кто в свое время извлек пользу от пропагандистского манипулирования идеалами маскулинности-мачизма. Психо-эмоциональная константа гипермужественности, сильно востребованная в моменты кризиса, сразу становится неудобной в реалиях относительной стабильности, поскольку она стихийно сопротивляется любым официальным, дисциплинирующим институтам, занимая позицию государства в государстве.

Как справиться с тем, что ТЫ убийца. Каждый из ребят придумывал себе свои оправдания и смягчающие обстоятельства. Самое сильное из них связано с базовым инстинктом выживания – инстинктом самосохранения: если не я его, то он меня... и речь идет о секундах. Этот нарративный ряд изобилует глаголами: мы – оборонялись, защищались, держали строй, отражали нападение, выживали; номинациями: наши оборонительные позиции, армия самообороны, воины-освободители – фидаины, азатамартики. В этом смысле «необходимость - моральная мать убийства»¹⁴, а ситуация войны создает особый моральный универсум со своими правилами, вплоть до введения понятия « справедливость во время войн »¹⁵.

Второе «сильное» оправдание имеет идеологическую суть: враг – не человек и надо постараться не испытывать к нему жалости, тем более это враг, который гнобит твою самобытность столетиями. Здесь существует одно заблуждение – армяне не проводят разделения между азербайджанцами и турками, ответственными за армянский геноцид. « В полку проводились просмотры докуметальных фильмов о Егерн-е [о резне армян в Османской империи – Н.Ш.], группами 15-20 человек. После них жалости не было. » Тут вычерчиваются и возрастные различия в восприятии: « молодым жалко не было, мы открыли глаза – везде кровь и у нас в жилах кровь кипела... ну и мы кроме войны ничего не видели. В полку наши друзья 25-30-40 лет по-другому смотрели на все, жалели (Артак, кличка Покрик (Малый)) ».

Месть, возмездие могут также выступать как понятный каждому аргумент: за отца, за брата, за друга, а в общем и за всю армянскую нацию. Карабахская война не была религиозной войной, но тем не менее и этот нарратив периодически всплывал. « Амарас [святыня, церковь при с. Мачкалашен – Н.Ш] превратили в овчарню, баранов в нем держали (Артик) ». Дискурс геноцида – им владели в основном образованные люди, к которым относились Артик (« мама привила любовь к чтению и рассказала о геноциде армян » – тут не понятно, имеется ввиду серия кровавых расправ над армянами в Баку и в Шуше в 1918-20, или планомерное уничтожение армян в Османской империи 1915-1923). Владимир, отец Убика, Мгера и Грайра был не просто знаком с 1985-летним правнуком Варандинского Мелика Шахназара – Заре Самсоновичем Мелик-Шахназаровым, но приводил его в дом, в гости. «Старик... один из тех, кто стрелял в Джамала-пашу, будучи пятнадцатилетним мальчиком. Старый мститель своей речью довел до нас очень многое»¹⁶.

Но тут же параллельно всплывает альтернативный дискурс о бое как об объективной необходимости, от участия в котором можно дистанцировать себя, снова и снова прибегая к метафоре игры.

Аргумент равного боя тоже помогает примириться с собой и восстановить внутреннее равновесие и гармонию. « ... Я например воевал, убивал, но я за всю войну безоружного не убил, но никогда ненависти не испытывал и вот до сих пор я ненависти не испытываю. » А профессиональный воин и вовсе мыслит понятими военного жаргона, видя в человеке боевую единицу и только. Деперсонализиция противника – способ все той же психологической/психической отстраненности от ситуации, защита эмоционального мира. Война – это его профессия, а значит поле реализации его амбиций: « я разработал тактику боевого треугольника... Из всех приказов 60% были невыполнимы, но мое подразделение выполняло – тут мы качеством брали. (Артик) ».

Аргументы закрытого пространства (блокада), припертости к стенке (бомбардировки), загнанности в угол (окруженность азербайджанскими селами в условиях относительной равнинности) тоже звучали не раз – ситуация, когда ты не можешь ни бежать, ни рассчитывать на пощаду и каждый раз реальность пропускается человеком через призму последнего раза вызывает самые неистово-яростные, агонизирующие формы боевого поведения. В исследованиях войн и насилия это называют агрессия безвыходности¹⁷.

Нагорный Карабах в годы войны только очень условно разделялся на фронт и тыл. Большинство населения было вовлечено в жестокую бойню на ежедневной основе. В этом смысле можно говорить о военном неврозе у всего населения, с разницей лишь в степени тяжести. Практически все участники боев пострадали от многократных контузий. Так что травмированность в послевоенном Карабахе явление всеобщее и если можно так выразиться легитимное, то есть травма вызвана всеми уважаемым бедствием – национально-освободительной борьбой во имя своей свободы и самобытности. Но при этом жители труднодоступных высокогорных сел испытали значительно меньший шок, отделавшись страхами от звуков войны, в то время как относительно менее выгодно расположенные населенные пункты перенесли жесточайшие авианалеты и бомбардировки из чересполосно расположенных азербайджанских городов и сел. Тем не менее среди опрошенных ветеранов даже из одной и той же местности начертился широкий спектр травмированности разной степени.

Термин посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) заимствован из медицины. Появился он не далее как в 1980-м в США в связи с исследованиями ветеранов Въетнама¹⁸. Работа Фигли¹⁹ стала поворотным пунктом и положила начало исследованиям в области военной травматологии. Травматический опыт ветеранов вьетнамской войны был разделен на четыре категории: быть мишенью для убийства, быть наблюдателем убийств и зверств, быть агентом убийства и зверств, не суметь предотвратить убийство²⁰. Постравматическое стрессовое расстройство не различает жертву и виновника.

Все перечисленные провокаторы имели место в карабахской войне и даже наслаивались многократно, то есть можно говорить о множественной травме.

Живые мишени. В принципе весь городок Мартуни (как и Степанакерт и многие другие села и города) стал одной большой мишенью во время авианалетов и обстрелов из установок «Град». Но кроме того многие из ребят стали точечной мишенью для совершения убийства – мишенями для снайперов. Люр рассказал, как его спасла « приносящая удачу двухдолларовая купюра », подаренная ему в Ереване другом Самвелом. Вот почему пуля снайпера не убила его, а только обшкарябала кожу головы. Андри рассказал как в одном из боев снайпер « пристал к одному из его соратников во время затишья и было непонятно, почему именно к нему ». Он несколько раз стрелял в него буквально в миллиметре от него, словно играя с ним.

Наблюдать убийство и... Мгер сам не говорил о том, что его младший брат погиб в новогоднюю ночь прямо возле Саят-Новы, на его глазах и на его руках. Скупые слова о брате были: « он был маленький... он был создающий настроение. Весело с ним было ». Мгер – один из немногих, кто ни разу не говорил об амбивалентности чувств в отношении войны. Она виделась ему однозначно в мрачных красках, никакого азарта от вида оружия . 

Один из ребят не сумел предотвратить убийство близкого друга, которого он сверхурочно забрал из дома на охрану поста, гарантируя его возмущающейся матери, что сын вернется в сохранности. Игнорируя страх и опасность он преследовал убийцу в лесу в ночи, настиг его и убил. Тем самым он в одну ночь стал свидетелем зверства над близким ему человеком и агентом жестокого убийства. Именно этот пункт войны превратил его собственную память в невыносимую, саморазрушительную силу. Ночные кошмары мучили его не один год, превращая его жизнь в кромешный ад. Суматошные выкрики, зубной скрежет и холодный пот сопровождали сон на протяжении нескольких лет.

В общем, речь идет о медицинском диагнозе и в состоянии голода или недоедания признаки ПТСР усугубляются. Основные признаки этой болезни - это прежде всего неустойчивость психики, при которой даже самые незначительные потери, трудности толкают человека на самоубийство; особые виды агрессии, гнев, злость; расстройства сна; глубокие депрессии; отчуждение; боязнь нападения сзади - супербдительность; чувство вины за то, что остался жив; идентификация себя с убитыми. Большинству больных присуще резко негативное отношение к социальным институтам, к правительству.

Мотивация. Все без исключения симптомы болезни обнаружились у опрошенных ветеранов. К счастью, многие из них могли рассказывать об этом в прошедшем времени. Сложность травмы напрямую связана с властью мотивации, то есть с популярностью или непопулярностью войны. С точки зрения военной психологии для индивидуального преодоления стресса крайне важны мотивы войны и причины вовлеченночти в нее. Вьетнамский и афганский синдромы, многократно и многоаспектно описанные как в социологической, так и в медицинской литературе, не в последнюю очередь были столь длительными по той причине, что мотивация участия в тех войнах была слабой, абстрактной – советский вариант: выполнение интернационального долга, американский - распространение идей демократии в странах т.н. третьего мира. Другое дело карабахский синдром. Здесь была мощная идея национального освобождения из-под многовекового пресса, и мотивы, связанные с жизнеобеспечивающими cтруктурами повседневности. Смысл и легитимность войны не вызывали сомнений. Случай Карабаха кардинально отличается тем, что ветераны испытывали боль, тоску кошмары, терзали себя воспоминаниями находясь в шаге от суицида, но ни один из рассказчиков не говорил о чувстве вины за участие в боях, или в сомнительности мотивации (но говорили о манипулировании со стороны властей). « Почему президенты не идут на войну? Почему они всегда посылают туда бедных? »²¹ – этот выкрик упрека тут не слишком уместен, потому что эта война в определенные моменты была выше классовых границ, и даже прямо наоборот – на этой войне высшие в иерархии должны были показать свое право быть там. Более того, результатом войны было кардинальное переопределение критериев доступа к власти – воевал/ не воевал и КАК воевал. А символы и ценностные представления о мужской чести значили немало, ибо требовался герой, который выведет сообщество из ситуации кризиса.

Наибольшую психологическую травмированность из всех опрошенных я отметила бы у Мгера и Люра. Я выделила эти два случая, чтобы проследить как люди пытались/пытаются справиться с беспрецедентно мощными внешними воздействиями на психику. Какие обстоятельства и условия помогли Люру все-таки справиться с травматическим расстройством и какие факторы помешали Мгеру преодолеть боль и навязчивые воспоминания. Оба ветерана говорили словами и телом, глазами, кистями рук. Даже мне, человеку без специальной медицинской подготовки, было очевидно, что Мгер с этим до сих пор не справился и нуждается в помощи. Его речь и язык тела (не говоря уже о свидетельствах окружающих) кричат о бедствии вот уже который год. Мгер очевидно переживает долговременный травматический психологический эффект, говорит монотонно, тихо, теребит пальцы, отводит взгляд. Каша полная – эта фраза передает как его видение войны, так и его внутреннее состояние. Оба ветерана имеют круг друзей и заботливых родственников, но объем этой включенности и заботы тоже разный. Мгера поддерживают на всех уровнях: он превратился в центр универсума своей матери-вдовы; ему предложили прекрасную должность по его желанию; ему выделяют средства как чиновничьи, так и частные структуры для восстановительных процедур. Ничего подобного, кроме поддержки друзей, не получал Люр. Речь как и язык тела, мимесис довольно информативны в обоих кейсах²². Единицей происходящего у Мгера становится не событие, как у Люра с его складными, линейными нарративами, а переживание, томление, тоска, муки. Фокус Мгера направлен вовнутрь себя и цепочка событий отсутствует вовсе. « Я думал, что психологический баланс у меня расстроился. Я думаю, почему я так много думаю, а мой ближний так не делает. А потом думаю, разные люди реагируют по-разному. » Он не проговаривает ни одного эпизода из того страшного (смерть отца, братьев), что с ним случилось, но все время говорит о самоощущениях, описывает жизнь тела и мыслей. « После войны я спал долго-долго, по 12-14 часов минимум. Может это и была усталость, но, думаю, не только... мне не нравилось быть наяву, хотелось быть в забытии... » Время для него будто остановилось.

Идеализация безвозвратно потерянного прошлого, потерянные место и время, приближенные в его сознании к райским. « ...Я помню, ты приезжала к бабушке. Я ребенком был, но хорошо помню. Правда наш Мартуни был не плохим местом? Правда мы все были продвинутыми, масса была такая не отсталая, правда? Развитые были, правда? Учеба, вот это все... »

Суть переживания травмы заключена в том, что она будто останавливает Время для своих жертв; суть ее преодоления – в возобновлении бега Времени. Мгер жаловался, что так и остался на войне. Детализированнные картины войны не покидают его, меняя структуры и режим работы процессов памяти. Картинки, проговариваемые вне пространственно-временной привязки, без конца будоражат мысль. Война заполонила все лакуны его сознания, определяя его повседневные преференции, формируя его вкусы и интересы.

Отмечается исключительность опыта ветеранов: « Кто это не видел, тот это не представляет... » И тут же осознавание проблемности одержимостью темой войны. Так мне кажется, эта тема никому не интересна. Чувством неудовлетворенности и даже некоторой обманутости проникнуты рефлексии, постфактум осознание пережитого опыта. Вроде как и спросить не с кого.

Травмированность проявилась в глубокой депрессии. « Интересного и смешного тоже было много на войне, но вот эта грусть [dilhoruthyun]..., депрессия, депрессия. Вот если бы был бой и не было бы жертв, раненых – так было бы интересно (Мгер) ». Мгер говорил даже о некоей предрешенности, роке, неминуемой судьбе. « Я думаю, это как судьба, то что на челе у тебя написано...Наши армянские традиции – они другие. Говорят что за границей в любом возрасте учатся... хотел бы... Я не могу идти учиться в тридцать лет, здесь традиции другие. Мне 30, взрослый мужик и буду сидеть с 17-летними ».

Коллективная идентичность у Мгера вступает в конфликт с личной, это отражено в саморефлексии в форме запоздалого протеста против чрезмерной ритуализированности жизни человека в обществе сильного контроля. Он уже видит то символическое насилие, которое над ним совершено. « Знаешь, если бы так получилось, мы встретились лет десять назад, я бы с тобой не разговаривал вот как сейчас. Не то что я не хотел, но я считал что мне не надо высказываться перед другими... это МОЯ проблема. Наверно это тоже связано с возрастом – горделивость, мужчине не подобает... ».

И буквально в тот же день. « Просто меня всегда и во всем торопили, торопили, подталкивали... а я свободы хотел, свободы... я над этим плотно работаю сейчас... понимаешь, хочу все решать сам за себя, выбирать сам... Может уже и нет давления такого, но мне кажется будто должно быть... просто... »

Вроде уже и нет той регламентированности в отношении его и поослаб контроль, но что-то внутри сломалось и Мгер четко осознает это, к моему удивлению, употребив именно это слово. Синдром у нас, синдром...я это понял. Я мечтаю о свободе сейчас, жить как я хочу. Я как бы всегда был подавлен, не свободен, под прессом, то из-за чести, то из-за достоинства. Устал я от всего этого... хочу быть свободным человеком. В мирное время у меня таких желаний не было, было желание достичь цели – будь то в спорте или учебе, или других делах...

О влиянии травмы на идентичность в американской науке сделано немало исследований²³. Самый мощный литературный пласт связан с переживанием травмы Шоа, еврейского Холокоста. Общепризнано, что посттравматическое Я представляет собой сложнейшее явление. Пережитые экстраординарные потрясения и стрессы приводят к «изменениям в базовой структуре личности»²⁴. Эго-процессы измененяются через прямое влияние на функционирование организма.

Структура идентичности и я-процессов могут быть радикально изменены травмой в смысле разрушения человеческого духа. « ...Ты можешь начать бояться меня, но я дошел до той статьи во время войны, что зарезал человека... это не тот разговор... понимаешь, когда мы ездили на природу посидеть – курицу резали, барашка резали, я отварачивался... а... я после войны стал анашистом... я в своих друзей гранату кидал... » Потеря цельности, дефицит надежды, веры в завтрашний день выступают как устойчивые признаки психологической травмы и раздробления Я. Надежда – этот мостик от настоящего к будущему, дающая « состояние полной жизненности и освобождение от вечной скуки »²⁵, это спасение от пессимизма и депрессии – постепенно обретаются ветеранами вновь через позитивное общение, межличностную коммуникацию. Они пытаются самостоятельно искать рецепты преодоления уныния, чтобы обрести вкус к жизни, стать социальными.

Гнев и злость ветеранов оборачивались непосредственно против самых близких. « ...Я так срывался на нее [мать – Н.Ш.], тогда не понимал, независимо от меня получалось. Стрессовое было состояние, дурное... а я не понимал... что это все от этого...срывался постоянно... » Замедляя специфические стадии развития личности, травма влияет на траектории самого хода, цикла жизни. Идея брака у некоторых из ребят разбивалась об собственную психологическую неустойчивость. Некоторые пострадали от сексуальных расстройств на почве нервной нестабильности и недостатка контроля над собственными аффектами и импульсами. Многие, в основном, уже справились с расстройствами такого сорта.

Безусловно то, что травмированность мешает установлению стабильных межполовых связей. Случай Самвела позитивный в том смысле, что он сломал давление груза пережитого, одновременно будучи в состоянии осмыслить ЧТО происходило. Оглядываясь назад он объясняет это искаженным восприятием реальности, желанием получить все и сразу, поиском несуществующего идеала.

Вопрос не в том, чей опыт был более жестоким и цепенящим, а скорее в жизненных фокусах и акцентах, расставленных ветеранами. В силу вездесущих обстоятельств или чего-то ещё, Мгер сконцентрировался на личном, ушел взглядом в себя, Люр обратил его на своих близких (родитель, сестра-вдова с племянницей), нуждающихся в его заботе и опеке. Он полностью взял на себя воспитание племянницы Шушан. Летом 2006 он оплачивал репетитора иностранного языка, чтобы девочка могла поступать в Арцахский государственный университет. После интервью, он попросил меня встретиться с Шушан и проверить как она справляется с изучением английского языка, правильно ли подобраны учебники.

Люр шел к этому не гладко, каждый раз оказываясь в новых тисках и нажимах реального мира : « Я остался один кормилец в семье... долги накопились... приехали они утром, друзья, сигналят, зовут, чтобы ехать за этим... я им вслед гранату кинул... я ополоумел... сказал, за мной по такому делу больше не приходить. Пусть только придет кто – убью ».

Травма мешает организации личности как целого, диктуя деструктивные выходы из сложных ситуаций, но ветераны находят способы исцеления, будь то создавание новых смыслов и стимулов для жизни, будь то посредством чтения или слушания пения птиц на кассете или вживую.